ГЛАВНАЯ          НОВОСТИ          ПУБЛИКАЦИИ          ФОТОГАЛЕРЕЯ          ВИДЕО          КОНТАКТЫ

Издательский отдел
Новости
Публикации
Фотогалерея
Документы
Тульские Епархиальные Ведомости
День Православной книги
Общество православных писателей
Анонс православных книг
Контакты













Аудиокнига проповедей митрополита
Тульского и Ефремовского АЛЕКСИЯ
- здесь






Публикации

18.03.2018

Икона открывает молящемуся духовную реальность

Может ли быть услышан тихий язык иконы в перенасыщенном информацией ХХI веке? Способна ли она, как прежде, открывать для человека веру в ее богословской глубине? И как писать ее, не отдаляясь от Первообраза? Об этом и многом другом мы поговорили в гостях у иконописцев Марии и Кирилла ЯКОВЕНКО, работающих над иконостасом тульского храма Рождества Христова.

– Кирилл, давно ли вы работаете над иконостасом? С чего началась эта работа?

– С иереем Александром Брыксиным давно знакомы – вместе учились в Московской духовной семинарии, и вот, встретились в Туле. Лет пять назад, став настоятелем Христорождественского храма, отец Александр позвал нас в свой приход, и мы с большой радостью откликнулись, согласились во всем ему помогать.

Храм достался ему в плачевном состоянии – здание долгое время занимали склады, в последние годы там находился склад реквизита областной филармонии, за которым следили мало, так что батюшку ожидал большой объем капитальных и отделочных работ, а средств на них не хватало. Помогать начали местные жители, сложился приход.

Теперь как постоянные прихожане мы участвуем в обустройстве, следим, как храм приобретает новые черты. Пол уже возобновлен, но еще многое предстоит сделать. Сейчас, к примеру, восстанавливают живопись. На момент открытия храма перед прихожанами и духовенством предстали беленые стены – живопись была записана, в каком она состоянии, никто даже не предполагал. Церковное здание оказалось изрядно промороженным – 10 лет в нем не работала система отопления, но когда известку отмыли, выяснилось, что живопись все-таки есть, кое-где она хорошо сохранилась. Сейчас идут реставрационные работы в четверике, северная стена и свод только укреплены, расчищается живопись, виден нижний темперный слой росписей.

– В процессе реставрации росписей вы тоже участвуете?

– Нет, реставрацией мы никогда не занимались – иконописная работа отнимает все наше время и внимание, можем просто опытом поделиться, предположиь, где какие сюжеты находились, каким примерно был общий вид.

Поскольку наша задача – написать иконостас, для нас важно было другое – понять, как располагались образы, из чего состоял живописный ансамбль. От прежнего интерьера и от иконостаса ничего не сохранилось, так что композицию пришлось восстанавливать по архитектурным элементам. Восточная стена храма дает представление, где проходила верхняя граница иконостаса, и каким, скорее всего, было его навершие – в стене остались технологические пазы под тябла (это такие деревянные бруски, на которых устанавливали иконы). Так что, могу сказать, что в нашем проекте иконостаса Христорождественского храма все соблюдено. Мы разрабатывали его по старой проекции – той, в которой иконостас находился в храме вплоть до 1940 года, когда власти передали его населению под гражданские нужды.

– Изначально храм строился в стиле петровского барокко, потом много раз поновлялся и перестраивался. Удалось выяснить, какие иконы были внутри – в живописной поздней манере или в традиционной иконописной?

– Сейчас вряд ли мы что-то узнаем. Где теперь образы из храма Рождества Христова? Может, переданы куда-то в музейные фонды, разошлись по другим действовавшим в то время окрестным храмам, может, хранятся дома у потомков туляков, при которых в 40-е годы закрывали храм, или просто уничтожены? Установить их местонахождение пока что не получается. В истории церквей бывают исключительные случаи, когда жители вспоминают семейные истории об иконах и приносят эти святыни в храм, но здесь такого не было. Поэтому решено писать иконостас в традиционной манере, приближенной к XVII веку. Найдено и цветовое решение – оно отражено нами в проекте.

– Кирилл, по словам отца Александра, Вы опытный иконописец, занимаетесь этим делом не один десяток лет. Интересно, как вы к этому шли, каким было начало?

­– Наверное, у моей супруги Марии путь в наше общее ремесло получился прямее. Я далеко не сразу пришел к пониманию, что буду заниматься иконописью. Правда, семья у меня была художественная, в детстве сначала просто увлекался рисованием, потом осваивал технику рисунка вместе с преподавателем. Многому мама учила, она – вышивальщица лицевым шитьем, в конце 80-х годов работала для Свято-Даниловой обители, а в 90-е годы – для Валаамского монастыря. Наверное, надеялась, что полюблю ее дело, со временем смогу помогать, скажем, выполнять прориси для вышивки. Но я был подвижным ребенком, так что усидчивое и кропотливое вышивание орнаментов меня не привлекало – мне нравилось рисовать зверюшек, а стал постарше – захотелось серьезно заниматься биологией. Потом был долгий период юношеских исканий, размышлял о будущем и видел себя, скорее, биологом. Пытался поступать на биофак в Москве в 1994 году – не поступил. Оказалось, Господь готовил совсем к другому.

В середине 90-х, работая в Москве в Сретенском монастыре, я встретил многих интересных людей из числа духовенства и сам начал задумываться о духовном пути. В итоге в 2000 году поступил в Московскую духовную семинарию. Но и там меня ждал неожиданный поворот. Во время учебы заинтересовался возрождением древнего церковного искусства – иконописи и церковного пения. Многое в моей жизни изменил знаменный хор Троицкого собора Троице-Сергиевой Лавры, там я начал осваивать непростые для исполнения знаменные распевы, петь, общаться с певчими и иконописцами и нашел с ними много общих интересов. И самое главное – в Лавре я познакомился с будущей супругой Марией, тоже поющей, к тому же, студенткой иконописного отделения.

– Ваша супруга к тому времени давно занималась иконописным делом?

– Когда я встретил Машу, оказалось, она этим с ранней юности жила. Приехала в Лавру из Тулы, где к тому времени уже окончила кружок иконописи при Всехсвятском соборе. Кружок этот и сейчас в мире иконописцев помнят все, его приравнивают к лучшим школам иконописи, хотя столько лет он не существует. Благодаря учебе в кружке у Марии еще до Лавры сложился свой взгляд на икону, своя манера письма. Многому я учился именно у супруги. Кстати, иконопись и пение для нас и сейчас органично соединены, вместе продолжаем заниматься и тем, и другим. Последние четыре года поем по субботам знаменную литургию в своем Христорождественском храме, где по инициативе нашего отца настоятеля этот вид пения возрождается.

– Мария, расскажите, чем запомнилась вам учеба в Туле и в Сергиевом Посаде?

– Начала интересоваться иконой в 16 лет, пришла во Всехсвятский кафедральный собор Тулы, где в то время действовал кружок. Наш преподаватель Сергей Егорович учился иконописи у признанного мастера отца Зинона. Какой опыт для меня важнее – теперь трудно сказать, но прежде всего, это абсолютно разный опыт. Наверное, и то, и другое время были мне полезны, дали восприятие иконописи в синтезе. В Лавре несомненным достоинством учебы было копирование в музеях. Студенты посещали Сергиев-Посадский музей, бывали в Вологде, в Великом Новгороде, ездили в Ярославль. В предпоследний год учебы это было очень существенным – непосредственно видеть и ощущать то, что писали старые мастера. Мое эмоциональное потрясение от старинных икон оказалось настолько сильным, что определило мою жизнь, мое ремесло. Посоветовала бы многим современным начинающим иконописцам также заниматься копированием в музеях, хотя бы эпизодически – это многое дает.

– Мария, а какие у вас с мужем эстетические предпочтения? Совпадают ли они?

– Древние иконы удивительны, хотя, наверное, есть свои замечательные образы и в петровскую эпоху, и в XIX веке. Вкусы меняются, наверное, вместе со мной. Только теперь я способна принять московскую школу XVI-XVII веков, и теперь эти образы привлекают письмом, кажутся содержательными. Но, если говорить о художественном идеале, то у нас с мужем они разные. Кириллу больше нравятся северные иконы, простые, провинциальные, открытые, хорошо написанные, например, псково-новгородские. Мне больше отвечают греческие, византийские, Русь XV века. Возможно, это связано с корнями, ведь предки Кирилла – с севера, а мои предки – с юга.

– Интересно, как вы работаете – вместе, поочередно?

– В основном мы пишем вместе, получается такое синтезированное письмо. У Кирилла хорошая графика, твердая рука, ему очень нравятся многофигурные и сюжетные композиции, праздники, труд над соборами святых. Я предпочитаю живописную часть, прописываю лики, на мне завершающий этап работы. Мне нравится изображать отдельных святых. Наверное, особые отношения сложились со святителем Спиридоном Тримифунтским – очень люблю его писать, молитвенно к нему обращаюсь, и, что интересно, его образ часто заказывают. Близок мне и преподобный Сергий.

Работаем, как положено: основа краски – яичная темпера, пигменты покупаем в художественных салонах, у геологов, что-то сами находим. Так, для иконостаса Рождественского храма понадобилась вишневая охра. Нашли ее на Демидовском карьере. Кстати, в старину местные школы иконописи формировались вокруг той цветовой гаммы, какого цвета минералы преобладали в тех местах. Взять, к примеру, псковские иконы – на них так много зеленого цвета. Технологическая часть – левкас – в руках столяра, золочение можем делать вдвоем и даже втроем: наша 17-летняя дочь Татьяна помогает – золотит, растирает краски. Дочка оканчивает школу, у нее гуманитарные склонности, рисует. И, конечно, наш труд невозможен без духовной поддержки. Наш духовник – насельник Троице-Сергиевой Лавры иеромонах Геронтий (Федоренко).

– Кирилл, следующий вопрос к Вам. Некоторые ценители церковного искусства считают, что зачастую слишком свободная манера иконописцев ХХI века ведет к вырождению иконописи, к секуляризации сознания молящихся. Другие, напротив, критикуют традиционные приемы за их «застывшую» каноничность, сравнивая современную икону с исторической реконструкцией. Что такое икона для Вас, и как, по-вашему, нужно писать ее сегодня?

– Икона – не прошлое и не настоящее, это, скорее, будущее в его вневременном измерении – отражение жизни будущего века, о которой говорит Писание. И здесь нужен особый изобразительный язык, тот, который позволяет передавать красками вещи вневременные. Икона, прежде всего, объект созерцания, поэтому вещь умопостигаемая. Цель иконописца – символически отобразить вещи умозрительные, и этой цели подчинено все – и композиционный строй образа, и его рисунок, и работа со светом и пространством. Сердечное око мастера проецирует это изображение на доске, отсылая зрителя к Первообразу. Поэтому канон в этом смысле открывается умом верующего.

Читая жития прославленных святых, мне интересно следить, как текст описанных событий трансформируется в язык иконописных канонов. Поэтому так увлекательно работать в этом направлении, стараясь, чтобы сказанное в агиографической литературе было передано наиболее достоверно и при этом стало сродни церковному традиционному иконописному языку. Найти, почувствовать и верно передать это совпадение – значит, помочь открыть молящемуся ту духовную реальность, которую он взыскует.

– Наши предки обладали умением созерцать икону, могли сосредоточенно читать ее символы, понимали ее язык. Сегодня масс-медиа приучили к пестроте быстро сменяющихся картинок, которые мы пролистываем на бегу. Способен ли человек, «перекормленный» визуальным рядом, понимать икону, останавливаться перед ней, открывать для себя новые смыслы?

– Заходя в храм, наверное, человек чувствует раздвоенность: с одной стороны, испытывает живое религиозное чувство, с другой – над ним довлеет пелена актуальности. И то, и другое сосуществует. Понятно, что образы иконописи и образы, продвигаемые масс-медиа – разноприродные вещи: иконе незачем погружаться в медиа-среду, для нее не свойственно быть инструментом пропаганды. Медийная среда подразумевает психо-эмоциональную «раскачку», она транслирует нам коллаж, порождает клиповое мышление, говорит на языке пост-модерна, диктует нам ускоренный ритм, при котором невозможно сосредоточиться. В этой агрессивной среде есть вещи, которые не вписываются в церковную традицию, не согласуются с учением Церкви. Но верующий человек способен чувствовать грань, ему есть, что противопоставить этой навязанной реальности. К Богу он идет со скорбями, с покаянием, наступает некая трезвость, а затем приходит и созерцательность, когда ты уже можешь читать икону, обретать в ней мир духовный.

Поскольку икона существует все же не в местах «массового информационного пользования», а в храме, в пространстве литургии, она воздействует совершенно особым образом, открывается своим духовным естеством и настраивает на определенный лад. И даже если вне церковного пространства, дома человек благочестивый поставил икону и молится перед ней, представляя Христа, Богородицу, святого, он перенаправляет свое сознание, меняет его. Икона очень сильно влияет на человека, если соответствует канону и имеет художественные достоинства. Кстати, стоит признать, что за тридцать последних лет возрождения древнерусского искусства в Церкви мастерами очень многое сделано. Качество работ меняется в лучшую сторону. При этом и древняя традиция никуда не исчезла, она жива. Тот исторический вывих, при котором мы на время отказались от нее в пользу чужой традиции, уже исправлен, залечен временем. И если у нас канон возрождается, то, скажем, в Греции и Закавказье традиция никогда не пресекалась, о чем можно судить по современным образам, написанным там.

Может ли человек воспринять то, что пишут именно сегодня? Думаю, да, поскольку иконописью сейчас занимаются такие же люди, как мы, наши современники, близкие к нам по взглядам. Любой верующий, даже наиболее обремененный житейскими страстями, видит в иконе проявление Божьего Промысла, начинает ощущать его присутствие в своей жизни. Получается, что Первообраз влияет на образ, а образ – на молящегося.

– Кирилл, вместе с супругой вами написано немало икон. Где их можно увидеть?

– Образы писались и отправлялись в разные места, не только в Россию, но и на другой континент. Из Сергиева Посада мы вскоре переехали в Москву, четыре года проработали на Православную Автокефальную Церковь в Америке, были постоянные заказы – в основном, в Северную Америку. Потом довелось сотрудничать со столичными мастерскими, участвовать в написании иконостасов, работать с частными заказчиками. Параллельно было интересное сотрудничество с Фондом Андрея Первозванного, где нам заказывали много небольших икон святых, особенно апостола Андрея. Это сотрудничество также запомнилось написанием образов Иоанна Предтечи, Александра Невского. Кроме того, Фонд занимался организацией прибытия в Россию святых мощей апостола Луки. Для мероприятий мы разрабатывали специальную иконографию, писали большую икону. Потом Фонд свернул деятельность. К тому времени мы уже немного встали на ноги, появились новые проекты.

– Как вы оказались в нашем городе?

– В 2010 году мы с Машей подумали, что не можем позволить себе мастерскую в Москве, а, поскольку писать в небольшой квартире иконостасы тяжело, почти что невозможно – решили переехать на малую родину жены в Тулу. Мы давно мечтали, чтобы места было много, чтобы было отдельное пространство для работы. Теперь живем недалеко от собора на старинной улице города и, по удивительному совпадению, в том самом доме, в котором в свои последние годы жил автор книг по истории святынь Тулы, известный богослов протоиерей Ростислав Лозинский. Работаем спокойно, размеренно, второй этаж дома полностью занят под мастерскую, и, хотя мы еще в состоянии ремонта, обжились. Последние семь лет в Туле оказались плодотворными. Мы с Марией написали иконы для Спасо-Елеазаровского монастыря во Пскове, поработали и для городских храмов: Николо-Зарецкого, Серафима Саровского, был необычный заказ от епархии – икона Собора тульских новомучеников. Это было связано с прославлением тульских святых ХХ века. Кстати, теперь они внесены в месяцеслов для общецерковного почитания. Интересно шла работа над проектом – потребовалось создать новую иконографию образа, ведь раньше такой иконы не было. Написанная нами икона новомучеников создавалась для памятной часовни в Тесницком лесу, но, поскольку там нет регулярных богослужений, она постоянно находится в Покровском храме Тулы. Настоятель храма протоиерей Павел Савельев в памятные дни привозит образ на другие приходы, совершает богослужения в часовне. Сейчас мы продолжаем писать начатый нами иконостас для Рождественского храма. Для местного ряда написано пять икон, работаем над Царскими Вратами.

– Кирилл, Вы подняли очень важную тему – создание образа новомучеников. Есть устоявшиеся иконографии – Тихвинская Богоматерь, Казанская, Иверская, они всегда узнаваемы. Преподобных Сергия и Серафима Саровского тоже ни с кем не спутаешь. Изображать новомучеников, наверное, сложнее – пока что немногие верующие знают их в лицо. Какие решения должен искать иконописец?

– Конечно, определенные сложности с написанием иконы новомучеников есть: приходится поразмышлять над композицией, смысловыми акцентами. Много святых прославлено сегодня. И, понятно, что портретное сходство важно – люди должны узнавать, кто изображен. Но ведь это всегда было важным в иконе – сохранить индивидуальные черты подвижников благочестия, одновременно придав им и вневременные свойства. Словом, это привычная работа для любого иконописца. Слава Богу, о тульских святых нового времени сохранились документальные, а не устные свидетельства, есть портреты, фотографии. Поэтому мы работали над образом по уже привычной схеме: сначала делается рисунок, затем переводится в канон, при этом портретное прижизненное сходство сохраняется.

– Распространены недорогие бумажные иконы массового производства, такие сегодня есть в каждом доме. Отвечают ли их художественные качества требованиям хорошего вкуса, а их содержание – молитвенному предназначению?

– Люди молятся, получается, что да. Большинство таких иконок каноничны, а вот с качеством и вкусом авторов зачастую можно поспорить. Как-то давно американцы предложили мне написать особенную икону – многофигурную композицию Воскресения Христова и Судного дня, дали такой картонный образец с производства. Прописан он был детально, но я обнаружил в нем большие странности сюжета: например, ангелы связывали сатану и очень материально побивали его ключом. Наверное, художник слишком свободно интерпретировал текст «Апокалипсиса», смело комбинировал сюжет. Но это нечастый случай. Многие софринские иконы вполне доброкачественны, не стоит использовать «Софрино» как только негативный ярлык.

Но вы правильно заметили – вопрос качества в иконы на сегодня основной. Важен он и с точки зрения художественной ценности образа, и с точки зрения его «духовной пригодности» для молитвы. И решать этот вопрос, наверное, нужно общецерковно. В наши дни нередко встречаешь талантливых мастеров-самородков, которые по качеству работ не уступают мастерам, окончившим духовные семинарии и академии. Иконописцев много, но надо понимать, что нужно постоянно развиваться. Пути к этому известны, а главные требования очевидны – это верность канонам.

Беседовала Валентина КИДЕНКО

Фото из архива семьи ЯКОВЕНКО


Возврат к списку